Glamourama

Икона стиля: Алла Демидова

Актриса Алла Демидова – об искусстве оставаться дивой и иконой стиля в любую эпоху, прилагая к этому минимум усилий.

реклама
AD
Мои предки – те самые Демидовы, уральские золотопромышленники, но после революции ничего не осталось. Только сундук с одеждой. Платья я никогда не пыталась носить – они с корсетами. Хотя недавно был юбилей Александра Васильева, и я подарила ему сиреневое платье XIX века, которое он отреставрировал и показал на своей выставке. Будет следующая, еще что-нибудь ему отдам. Платьев у меня хватит. Одно, правда, я распорола: сделала жабо из нижней юбки. В сундуке много было вещей хороших. Но лисьи салопы съела моль и муфту соболью тоже. Я муфты всегда ношу, кстати. Есть у меня муфта-ридикюль 1930-х годов. И другая, тоже как ридикюль, современная – эту я обожаю. 
В детстве стиля у меня просто не могло быть. Если посмотреть детские фотографии, будет казаться, что я несчастный брошенный ребенок. Отца арестовали в 1932-м, а когда незадолго до моего рождения выпустили, то отправили жить на 101-й километр. Правда, для мамы он умудрился купить комнатку возле «Балчуга», и до войны мы жили там, а потом меня отправили к бабушке во Владимир. Какие уж там наряды... Бабушка-староверка носила по три юбки (снизу белую, сверху две черные) и два платка. 
Во время войны папу убили, мама вышла замуж второй раз, и отчим привез ей несколько чемоданов трофейных шелковых платьев, очень красивых. Их она и носила. Одно было даже вечернее, но в нем мама лишь однажды сходила в фотоателье, а потом его сдали в комиссионку. Жалко. 
Про стиль школьных лет тоже говорить нечего. Тогда ввели раздельное обучение и форму, поэтому даже у генеральских дочек, у которых папы вернулись с войны с трофеями, картинами и коврами, была точно такая же одежда, как у меня. Только стоячий воротничок у них был с кружавчиками, а у меня просто белая тряпочка. СССР помогала Америка, и некоторым по талонам доставались шубки. Вот сейчас я иногда вижу: идет девочка, явно небогатая, а сумка из крокодиловой кожи – это не стиль, это значит кто-то подарил. Так и тогда шубка ничего не говорила о благосостоянии семьи или стиле. Она просто «досталась». 
В черном платье с кровавым подбоем 
Во время учебы в Московском университете была уже другая история: молодежный фестиваль 1957 года, иностранцы, трофейные фильмы с голливудскими звездами – было на что посмотреть, и очень хотелось этому соответствовать. На меня, конечно, очень повлиял Студенческий театр МГУ: его эстетика, вкус, с одной стороны, и местные портнихи – с другой. В артистическом кругу все были друг с другом знакомы, поэтому, когда в ГУМе проходил какой-то показ, не было проблемой проникнуть в зал с заднего хода и найти в коллекциях что-то, что можно носить. Мне иногда удавалось добыть какое-то дизайнерское платьице, я его носила постоянно и считалась модной. И все эти широкие юбки с узкой талией у меня тоже были, так что перед иностранцами мы не ударили в грязь лицом. 

Слава Зайцев про меня говорил: «Аллочка очень хорошая для меня модель – только плечики и больше ничего!»

На эти плечики можно было надеть что-то странное, и это выглядело модно. Но денег все равно не хватало. Однажды мы с мужем (драматургом Владимиром Валуцким. – Прим. ред.) были приглашены на Новый год в дом то ли художников, то ли киношников, а у меня не было шелковых чулок. Пришлось нарисовать на ноге сзади шов (тогда в моде были чулки со швом и черной пяткой) и отправиться по морозу с голыми ногами. 
Спасала нас, конечно, заграница. В 1977 году у «Таганки» были первые длинные гастроли во Франции, и я тогда обзавелась подругами, которые надарили мне своих тряпочек. Может быть, сами они эти вещи даже не носили, а я люблю их по сей день. С тех пор каждый год по нескольку месяцев я проводила в Европе. Это очень промывало мозги. Сначала бегала по магазинам, потом ходила по музеям, покупала книги по искусству, просто журналы листала. Во французском сборнике «Ранний символизм» я нашла платье для спектакля «Федра» по Цветаевой. В нем была репродукция знаменитой картины, на которой женщина в черном платье пускает белого голубя. Мы сшили такое же платье, только с красным подбоем, и все говорили: «У Федры не может быть такого платья». А потом я в Греции зашла в деревенский музей в каком-то архаичном месте и увидела амфору с пляшущими фигурами точно в таких же платьях. Интуиция меня никогда не обманывает. 
Из ГДР, со съемок сериала «Щит и меч», я в конце 1960-х привезла платьице, которое и сейчас было бы модным: светло-зеленое, на бретельках, а сверху надевалась короткая кофточка с длинными рукавами и воротником-стойкой. Длина, естественно, мини. Мини я долго носила – у меня были длинные хорошие ноги. Однажды я, правда, услышала в свой адрес фразу: «О, пошла, вся ... видна». Я тогда резко обернулась, но фраза мне в душу запала. Cейчас я все больше и больше люблю длинные платья и юбки. Какое-то время носила брюки, но они мне редко нравятся на женщинах. 
Так вот, в тот момент мы на «Таганке» репетировали «Тартюфа», где я играла Эльмиру. Была сцена раздевания, и художники не могли придумать, что можно было бы с меня снять из костюма того времени. Я на репетиции как раз была в том платьице из ГДР и говорю: «Смотрите, вот так я целиком одета, а когда я снимаю кофточку, остаюсь почти голенькая». Я помню, как я это сделала и покраснела. Костюмеры сшили такое же платье, и зал во время спектакля на этой сцене хохотал до слез, потому что это по-настоящему было раздевание. 
  • Жизнь в искусство 
Для меня хороший костюм – половина роли. Фильм «Чайка», где я играла Аркадину, снимали в Прибалтике. Там была не большая дача, а домик около озера. По двору ходят куры, Шамраев что-то кричит про лошадь... Костюмы сшили в Москве – крепдешиновые, с корсетами, такой немножко модерн. Но когда мы приехали на съемки, я поняла, что моя Аркадина – а я играла ее как хорошую актрису, значит, у нее должен быть вкус – в эти поля в крепдешине не выйдет. И мы за ночь с художницей по костюмам сшили из тяжелых бордовых занавесок, набивных, но без рисунка, широкую хламиду. 
В фильме «Шестое июля» я играла эсерку Спиридонову, антипода Ленина. Мне по архивным фото сшили исторически точный наряд – платье с корсетом, шляпу. А я учила в институте полит­экономию и хорошо разбираюсь в политике. Я подумала, что современность (был 1968 год) создала бы совершенно другой образ, и попросила, чтобы мне скроили костюм в модном ателье. Получилась очень красивая юбка в пол и свисающий жакет с большими карманами. Все было очень кстати. 
И Раневскую я первая перестала в корсете играть. Ведь Аня говорит про нее, что мама живет на пятом этаже. Пятый этаж в Париже – это лестница с высокими ступенями, низкие потолки и один душ на весь коридор. В общем, мансарда и художники. У нее любовник, может быть, даже Пикассо – тогда модно было жениться на русских. Эти образованные дворянки приезжали в начале века в Париж, но не могли сами реализоваться, поэтому вкладывали свой талант в мужчину. Так появилась Раневская. Какой уж тут корсет! Платье у нее должно быть гораздо легче и проще. 
На костюм Марины Мнишек в спектакле «Борис Годунов» меня вдохновил Евтушенко, у которого была меховая шапка с длинными хвостами. Я попросила купить мне лисью шубу, разрезала ее по подолу и сделала такую шапку. В спектакле была сцена, где Отрепьев-Золотухин срывает с меня сначала шапку, а потом белый парик со словами: «Стыдно пред гордою полячкой унижаться!» Однажды во время гастролей в Испании я обрила голову. Не помню, зачем, наверное, нужно было в жизни что-то изменить. И вот на спектакле Золотухин срывает шапку, парик, а там моя лысая голова. Все, конечно, не выдержали, поплыли. Никто не знал, что я лысая, – я все время носила тюрбаны и платки. 
  • Зачем, зачем во мрак небытия... 
Я от природы, наверное, блондинка, но краситься начала рано, как только в кино сниматься позвали. И дальше красилась в разные цвета, иногда одна краска накладывалась на другую, и получались зеленые или фиолетовые волосы. Прически меняла часто: то коротко стриглась, то была кудрявая, как Анджела Дэвис, то даже косу носила. А в начале 1990-х я познакомилась с визажистом и парикмахером Левой Новиковым – он «сделал» Чапурина, стриг Уланову, создал стиль Литвиновой и Орбакайте. Умер потом от СПИДа. Сначала он уговаривал меня зачесывать волосы назад, но это не очень прижилось. А потом подстриг меня, как сейчас, и с тех пор я ношу такую стрижку. Причем он приходил и стриг меня за три секунды, а сейчас я хожу в очень модный салон, где меня стригут пять часов, и получается хуже. За волосами я никак особенно не ухаживаю: вымыла голову, накрутилась на бигуди и вперед. 
Тот же Лева советовал мне носить красную помаду, считал, что мне идет яркий макияж. Я понимаю, моя профессия обязывает, и краситься надо, но я не люблю. На даче вообще не крашусь и хожу босиком. Один раз Лева увидел меня такую в сарафане и сказал: «Ну вот, Алла, здрасьте! Когда я впервые приехал в Москву и увидел в окне кафе, как сидела, подперев голову худой рукой с кольцами, Алла Демидова, я ошалел! А теперь что я вижу? Марья Петровна!» Он мне всегда напоминал, что я актриса. 
Грим очень портит кожу. Особенно страшно я выглядела после съемок «Тиля Уленшпигеля», где у меня лицо изуродовано пыткой. Мы снимали 16 серий, и я по 10 часов в день ходила с синтетическими рубцами на лице. Когда их снимаешь, кожа остается такой же сморщенной, как под гримом. Поэтому я всю жизнь хожу в салон – не буду его рекламировать. Делаю маски, массажи. И пользуюсь хорошей косметикой. Раньше была La Prairie, а сейчас мне посоветовали другой крем – дороже, но еще лучше. Надо хорошо выглядеть, когда выходишь на сцену. Мне все-таки много лет, и не хочется быть бабушкой, которая читает Блока. Мой друг Рустам Хамдамов, правда, шутит, что благородных старух некому стало играть. Но я в его новом фильме играю Бабу-ягу, так что этот упрек ко мне не относится. 
Духи я раньше любила, но сейчас напрочь забыла все названия. Были какие-то английские, которые мне долго нравились. И через все модные польские, французские я прошла, потому что найти что-то другое было почти невозможно. Однажды мне подарили мужские духи Chanel, очень хороший запах. А когда мы на «Таганке» играли «Вишневый сад», кто-то подарил мне Diorissimo, и я стала прыскать ими в зал перед спектаклем. Зрители входят, а пахнет цветами – чем не вишневый сад? Потом мне Высоцкий привозил огромные флаконы этих Diorissimo. А сейчас я уже никакими духами не пользуюсь. Не хочется. 
  • Человек на все времена 
Лиля Юрьевна Брик однажды мне сказала: «Алла, знаете, что такое старость? Это когда человек не думает о моде». Мне тогда это странным показалось, а сейчас я думаю, что она была права. Я могу не думать о моде, потому что, к счастью, у меня есть свой стиль. Он появился от моей лени: когда вечером нужно было идти, например, в театр – не на работу, а в присутственное место, – я надевала платье с утра, а потом валялась на диване с книжечкой. А значит, платье должно было быть и удобным, и к месту. Это и есть мой стиль. 
В прошлом октябре в Венеции был фестиваль Тарковского, и мы с Наташей Бондарчук были туда приглашены: она снималась в «Солярисе», я в «Зеркале». Я подолгу жила в Венеции и знала, что хочу надеть на показы фильмов. Проснувшись, с утра быстро побежала в Max Mara и купила два платья, зеленое и сиреневое. Оба открытые, но я к ним еще купила кофточки в тон – шерстяную зеленую и очень тонкую сиреневую, ну и пальто заодно. Потом я вернулась в Москву и в одном из этих платьев пошла в Большой театр, и это было настолько не к месту, что я спустилась в гардероб и надела пальто. В Москве я эти платья больше не надеваю. 

«За границей я могу надеть зеленое, сиреневое. В России ношу чаще черный, потому что он многое скрывает. А мне есть что скрывать».

Здесь я ношу чаще черный, потому что он многое скрывает, а мне есть что скрывать. Или белый. Люблю одежду Yohji Yamamoto, до сих пор ношу его пиджак с необрубленным воротником, а сейчас снялась у Муратовой в «Вечном возвращении» в его черном платье. Часто хожу в платье-трансформере Issey Miyake, которое – смотря как его завязать – может превращаться в многослойную юбку или платье с большими карманами. 
Летом люблю носить черное шелковое платье Sonia Rykiel свободного кроя. Замотаешься шарфом, и отлично. Я в отличие от Галины Волчек не люблю закрывать шею, но все равно постоянно покупаю шарфики – меховые, шелковые, всякие. Надеваю, правда, редко. Еще я стала меньше носить шляпы, они мне уже не так идут, а раньше очень любила. Ну и каблуки обязательно – без каблуков на сцене кажешься приплюснутой. 
Иногда я совершаю безумные покупки, но потом никогда эти вещи не надеваю. Однажды купила какой-то смешной сумасшедший плащ от Зайцева – теперь висит у подруги в Швейцарии. А недавно пошла в ЦУМ и за безумные деньги купила юбку Valentino: черная, немножко косая линия, бант – хотелось Блока в ней почитать, думала, есть в этом что-то от «Незнакомки». А пришла домой, надела и поняла, что эта юбка мне даром не нужна. 
Я вообще все реже и реже хожу по магазинам и все чаще ношу свои старые вещи, и они к месту, как ни странно. Это, кстати, тоже к вопросу про стиль. А мода? Я не помню ни одного десятилетия, чтобы мой вкус совпал с модой. Вот и сейчас – смотрю из окна: уличная мода неинтересная, неиндивидуальная и какая-то даже неприятная. Но, может быть, это у меня от возраста. 

реклама
AD