Психология

В постели с врагом

Если мужчина, с которым вы связали свою жизнь, издевается над вами, выход один – уйти. О том, как ей удалось победить страх и начать новую жизнь без мужа-тирана, рассказывает Наталья Ландовская.

реклама
AD

Если б я знала, что у этого есть название и что «домашнее насилие» – это термин, я бы давно вбила его в Google и обнаружила, что все перипетии моей дикой, необъяснимой семейной драмы на самом деле стандарт из стандартов и случай совершенно классический.
Но я об этом не догадывалась. Я считала, что у нас своя, особая история, и верила, что смогу все исправить. Как? Терпением и любовью, конечно; надо было только понять, что я делаю не так. И измениться. Вынуть, как говорится, бревно из глаза своего. Кто же мог подумать, что это и есть те благие намерения, которыми вымощена дорога в ад? В этом аду я жила пятнадцать лет, пока наконец у меня не сработал инстинкт самосохранения и я не сбежала ночью, в чем была, с дочкой в пижаме.
Почему инстинкт не сработал раньше? Думаю, потому, что ад не был кромешным. Ненависть мужа не была величиной постоянной: время от времени наваждение проходило и появля­лась близость. Он говорил: «Да, у меня ужасный характер. Ты бы знала, как я был несчастен в детстве. Но ты потерпи, верь мне. Все это пройдет, и в ста­рости мы будем счастливы. Смотри, какие у нас красивые дети. А внуки будут еще красивее». Он часто повторял: «У меня никогда не могло быть другой жены, кроме тебя. И у тебя не могло быть другого мужа». Иногда при этом он даже плакал, а я впадала в эйфорию и клялась себе, что помогу ему преодолеть все его «искажения». «Я все смогу, я храбрая!» – так я себе говорила.
Но на самом деле я жила в чудовищном страхе. Перед приходом мужа домой колени становились ватными, а внизу живота что-то мерзко обрывалось. Ужасом всей моей жизни стала еда: неправильная специя, не так нарезанная картошка – все могло вызвать разрушительный гнев. Вскоре я разучилась не только готовить, но даже соображать, какие бывают продукты и что из чего можно сварить.
Я была виновна перед ним метафизически. Во всем. У меня был бардак в квартире, я не занималась спортом, чтобы выглядеть моложе, не носила обтягивающих брюк, не умела вести себя в обществе, плохо следила за детьми и не обеспечивала мертвой тишины, когда он ложился днем спать. И вообще не ухаживала за мужем, не была ему помощницей, а была предательницей. «Ты – вообще не женщина!» – говорил он мне с отвращением. Не каждый день говорил, конечно. Иногда.
Я знала, что это не так, но это ничего не меняло. Я почти забыла, что прежде была хороша собой, творчески состоятельна, знала несколько языков, работала в Париже и на гонорары смогла купить квартиру. И, кстати, отлично готовила – лет с четырнадцати. Иногда я себе об этом напоминала – прямо вот так, словами, чтобы хоть как-то выбраться из депрессивной духоты. Но напрасно. Мой социальный статус был «плохая жена».
За годы брака я подурнела и поблекла. Что-то безвозвратно исчезло: тот внутренний свет, который делает женщину красивой. «Накрасься! По­чему ты ходишь неприбранной?» – с тоской говорила мне мама. А я была накрашена.
Правда, ему нравилось, что я художница. Он даже мною хвастался. Когда приходили его друзья, он расставлял кругом мои картины. И говорил мне потом, насколько я круче, чем жены его друзей. А вот мои прежние друзья у нас почти не бывали. Они ему не нравились. Он их высмеивал и называл дураками. И злился, застав меня у телефона. Мог сказать прямо в трубку: «Кто это, если не секрет? Я же запретил тебе общаться с этой женщиной!» Подружка, продюсер телестудии, привыкшая к несколько другому стилю общения, немела, а я бежала на улицу, оттуда перезванивала, объяснялась, просила прощения за себя и за мужа, у которого такой сложный характер. Пригласить кого-то в гости было невозможно.
Однажды ко мне все же пришла подруга детства – и засиделась. Я ­занервничала. «Оля, – сказала я, – скоро вернется мой муж». Но Оля не поняла намека. «Отлично», – сказала она и продолжила пить чай. Войдя, он первым делом жестко спросил, где тапки. Они были на месте. «Достань и подай», – приказал он знакомым опасным голосом. Что я почувствовала? Страх и вину. Я пошла, наклонилась и подала. Оля так и осталась сидеть с открытым ртом.
Что еще? Он называл моего папу идиотом, а маме лгал, что я матерюсь, да еще при детях. Он говорил мне, что дети, когда вырастут, будут с ним, а меня бросят. Он пил. Однажды, когда маленький сын тяжело болел, он пришел пьяный и начал бить ногой по кроватке. Сын заходился в крике, а он говорил: «Ты, психическая, успокой ребенка». Потом он все-таки сломал эту кроватку ногами – позже, когда в ней уже спала младшая дочь. Когда он бывал в ярости, в нем вскипала чудовищная сила. Он разбивал табуретку об угол – в щепки. Он рвал поперек носки и ломал пополам гладильную доску. И детские санки тоже однажды сломал – об колено. Ночами я обнимала детей и беззвучно плакала – так, чтобы он не слышал. Иногда он пытался «отодрать» их от меня, угрожая, что отнимет их навсегда. Он знал, что этого я боюсь больше всего на свете.
Самое интересное, что все вокруг его обожали. И было за что. Как он умел сострадать, как брал на себя чужие тяготы! К нему шли за помощью – толпами. Он реально помогал людям в трудную минуту. Все знали его как человека бескорыстного, жертвенного, любящего – почти святого. «Как вам повезло!» – не раз доводилось мне слышать. Так мы и жили – для всех одно, для меня другое. «Кому поверят, мне или тебе?» – злобно говорил он в дни ссор. Так он намекал мне, что жаловаться кому-то на свою тяжелую жизнь бессмысленно.
Когда меня не было дома, он звонил мне каждые двадцать минут, спрашивая, где я и что делаю. Это была не ревность – гиперопека. «Радовалась бы лучше, что муж заботится», – говорил он с угрозой. Отключать телефон я не смела. 
Детям я говорила, что папа просто очень устает. Ведь это так важно – чтобы дети любили и уважали отца. При этом я совсем не радовалась, когда мой сын, устав, пинал сестренку и кричал: «Это она, она во всем виновата!»
Каждый день я говорила себе: «Ничего, я потерплю. Мне осталось лишь дожить остаток жизни – не важно, долгий он еще или нет». Психологи называют подобное поведение «синдромом избиваемой женщины», находя в нем общие черты с «афганским синдромом» (посттравматическое стрессовое расстройство) и со «стокгольмским синдромом»: модель поведения здесь та же, что у заложников, когда под воздействием шока жертва идентифицирует себя с палачом. Или надеется на снисхождение, если она будет послушной. Многие жены принимают свою психологическую зависимость от мужа за любовь и долг.
В тот раз его ненависть накапливалась пару месяцев и вылилась в такую ярость, что он едва меня не убил. Сначала он все ко мне цеплялся. Зачем повесила мобильник на шею. Почему еще не сварилось мясо. И вообще, почему я такая гадкая, мерзкая. Это было днем. А вечером он стал меня бить. Я была в детской. Восьмилетний сын ложился, трехлетняя дочь уже спала. Муж вошел и поднял ее с постели. «Смотри, какая у тебя мать», – сказал он ей и ударил меня. Он бил меня три часа, не подряд, конечно (он бы забил меня до смерти), но много раз прибегал, чтобы ударить; разбегался, изрыгая проклятия, и наносил удары: кулаком в плечо, ногой в живот (через несколько дней на моем теле появились гематомы величиной с тарелку). Сын вопил и пытался остановить его своими тоненькими ручками. Я понимала, что мне сейчас, ночью, раздетой, с двумя детьми, не пройти мимо него к дверям по узкому коридору. Я спряталась в угол и обложилась подушками – так я хотя бы знала, что он не разобьет мне голову. Телефон он сломал, бросив его в меня, но, к счастью, у меня был второй. По нему я звонила его же друзьям и умоляла меня спасти. Друзья вмешиваться не спешили. Один из них перезвонил по городскому; трубку снял сын. «Что, ссорятся? – спросил друг. – Позови того, кто виноват». «Папа, тебя к телефону!» – крикнул ребенок. Муж подошел. До меня донесся его ясный, спокойный голос. Ну да, говорил он, повздорили, сейчас все уладим, просто жена, как всегда, слишком эмоционально все воспринимает.

По некоторым данным, в России от рук мужей и партнеров каждые 40 минут погибает женщина – это почти 14 тысяч жертв в год. Для сравнения: потери СССР за 10 лет войны в Афганистане составили около 15 тысяч человек

Прошло часа два, прежде чем ­приехали двое его друзей. Вязать его не пришлось, он сам дал себя увести. Но через какое-то время вернулся – не прошло и нескольких часов. Спасла малолетняя дочь. «Пойдем-ка, папочка, – сказала она. – Я лягу в твоей комнате». Когда он уснул, дочь вернулась; утром мы поднялись очень рано и, пока он еще спал, сбежали к моим родителям. 
Через какое-то время мы вернулись домой, а он ушел жить к своей матери. Я постепенно привыкала к самостоятельной жизни. С каждым днем я выглядела все лучше и лучше. «Ого, как ты расцвела! – сказала приятельница, встретив меня на улице. – Ты что, влюбилась?» Мама больше не просила меня накраситься.
Однажды я случайно забрела в отдел мужской одежды в крупном универмаге. От одного вида мужских рубашек, галстуков и брюк мне стало чудовищно плохо. Это был сигнал: я все делаю правильно, не надо возвращаться в прошлое. Но я все же вернулась.
Я очень боялась опозорить мужа. В тот раз, когда он зверски меня избил, я не обратилась в милицию. Перед тем как пойти в травмпункт, я специально позвонила юристу. Он сказал: если телесные повреждения не тяжкие – то есть нет переломов, – то можно дело в милицию и не передавать. Пока я писала отказ, врач заметил, что в его практике не было случая, чтоб переступивший эту черту не переступил ее снова. Но я его не послушала.
Всего через три месяца я пустила мужа назад. Почувствовала, что не могу больше вести с ним затяжную борьбу. Вернувшись, он сказал мне: 
– Как же ты могла меня предать? Как ты могла не понять, что все это произошло из-за событий в Беслане?
Оказывается, он тяжело переживал эту трагедию.
– Ты понимаешь, что бытовые убийства происходят именно так? – ответила я.
– В любом конфликте виноваты обе стороны.
Мы стали жить дальше. И про­жили вместе еще шесть лет. Периодами он относился ко мне вполне по-человечески. Например, после моей болезни и сложной операции. Но когда я поправилась, все вернулось на круги своя. А потом снова на фоне обычных бурь начало надвигаться цунами.
Сначала он перестал давать мне деньги на жизнь. Потом начал грозить психушкой и даже тюрьмой: говорил, что подбросит наркотики. Грозил ювенальной юстицией и лишением родительских прав. Иногда просто приходил ночью, садился на кровать и повторял: «Гадина! Гадина! Гадина!» А однажды накинул на лицо одеяло, прижал сверху подушкой и начал исступленно давить. Я выворачивалась, пыталась кричать и несколько секунд не знала, чем это кончится. Потом он отнял руку и сказал, что это была шутка. «Может быть, он больной и просто не понимает, что творит?» – подумала я тогда. Нет, он был совершенно здоров. Психологи утверждают, что большинство насильников отлично понимают, что делают, и никогда не нападают на сильного. Они просто лжецы и трусы.
Окончательно я осознала это, когда он начал нападать на подросшего сына. Последней же каплей стало то, что однажды ночью он в бешенстве начал звонить моей маме, которую я так берегла после ее инсульта. Тут я, не задумываясь, вызвала такси и убежала с дочкой из дома. С собой мы взяли только мою сумку, в которой я давно уже носила все документы и деньги, какие у меня были. Цунами обрушилось на пустое место. Больше я к нему не вернулась. И не вернусь никогда.
«Жизнь победила смерть неизвестным для меня способом» – это про меня сказал однажды Хармс.
Возможно, меня спасло то, что я вернулась к творчеству и встретила старых друзей. Я вернулась к самой себе. И во мне постепенно ожила память о достоинстве – человеческом и женском. Достоинство – вот ключевое слово.
Поток его ненависти не прекращался еще больше года, потом слегка утих. Он все еще пытается издали дергать меня за нитки, манипулировать мной, но теперь это с каждым днем получается у него все хуже.
Деньги? Я и сама могу себя обеспечить. Хотя съемная квартира стоит вдвое больше моего крошечного оклада, я каким-то чудом нахожу дополнительные возможности заработать. Будет унижать меня, пугать, что у меня отсохнут руки и весь мир от меня отвернется? Найдусь – отбрею, не найдусь – тоже не беда. Кто любит – не отвернется. И даже мучительную проблему с моим мальчиком, с сыном, который не принял моего ухода и через которого его отец пытается меня добить, я обязательно разрешу.
Когда я встречаюсь с теми, кто давно меня не видел, они изумляются тому, как я помолодела. Я и сама удивляюсь: как я могу хорошо выглядеть, ведь я работаю за двоих, не высыпаюсь, устаю. Просто, наверное, во мне снова что-то зажглось – то, что угасло с замужеством. Конечно, сейчас мне трудно, но я обязательно справлюсь. Я будто выздоровела после тяжелой болезни и полна надежд. И впереди у меня – целая жизнь.
Только вот мимо бывшего нашего дома я все еще не могу ездить спокойно – напрягаюсь и инстинктивно отворачиваюсь. Как от какого-то очень страшного места. 

Куда обратиться за помощью
  • Всероссийский телефон доверия (и скайп) для женщин: 8 800 7000 600. Работает с 9:00 до 21:00 по московскому времени на базе Национального центра по предотвращению насилия «Анна» в Москве. Звонок бесплатный из всех регионов России, с любых телефонов. Вся необходимая информация есть на www.anna-center.ru
  • Горячая линия по защите прав женщин на базе Консорциума женских неправительственных объединений: (495) 697 4619. Звонки принимаются в рабочие дни с 12:00 до 16:00. Адвокаты и психологи дают онлайн-консультации на форуме www.wcons.org.ru 
  • Центр социальной помощи «Женщина в опасности» действует в Санкт-Петербурге. Тел.: (812) 293 4769, телефон доверия: (812) 293 0673.
  • Список кризисных центров и телефонов доверия для женщин во всех городах вывешен на сайте Содружества адвокатов Москвы www.legcons.ru. Подробную информацию по теме можно также найти на следующих сайтах для жертв насилия: «Ветка ивы», www.vetkaivi.ru; «Психологическая помощь», psy-help.jimdo.com; «Дорога к свободе», www.dorogaksvobode.ru.

реклама
AD